Орловское информбюро
Для лиц старше 16 лет


воскресенье
18.11.2018
18:07:36
Новости
Все новости
Видео

Программы передач
"Россия"
"Россия 24"
"Радио России. Орёл"

Наши передачи
Вести-Орёл
Вести-Орёл. События недели
Тургенев. Live
Вести. Дежурная часть
Вести. Интервью
Провинциалы
Парк культуры
Пульс
Всё в дом
Такая жизнь
Солдаты России
Следствием установлено
Спецпроекты ГТРК "Орёл"
Нас водила молодость
Очерки и публицистика
Мобильный репортёр
Аграрный вопрос
Слово о вечном
КОНТАКТ
Коммуналка on-line
Передачи "Радио России. Орёл"

Орловщина
Природа
Летопись
Фотогалерея
Орловская область
450-летие города Орла
Орёл. Город на века
Краеведение
География
Деловая жизнь
Прокуратура Орловской области комментирует

О нас
ГТРК "Орёл" - 50 лет в эфире!
ГТРК "Орёл"
Контакты
Руководство
Телевидение
Радио России
Фотоархив



Статьи версия для печати

ДЕЛО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА АЛЕКСЕЯ ЛОПУХИНА

Близится столетие первой русской революции. 1905 - 1907 годы - переломные в судьбе России, они стали репетицией кровавой национальной катастрофы, последовавшей десять лет спустя. Что мы знаем об этой революции? Каковы на самом деле ее причины? Можно ли было ее избежать? Какую роль в этих трагических событиях играли представители власти, революционеры? Сегодня многие из подобных вопросов остаются без ответа: большинство архивных документов было уничтожено, участники и очевидцы этих событий канули в лихолетье войн и репрессий, поэтому свидетельств почти не осталось.

Орловский журналист, историк и литератор Алексей Кондратенко в очерке <Дело статского советника А.Лопухина> пытается реконструировать события начала ХХ века, показывает, кто стоял за кулисами этого грандиозного массового столкновения. Несомненно, одной из таких фигур был орловский уроженец Алексей Лопухин, начальник Департамента полиции.

Герой очерка - выходец из старинного дворянского роду, который идет от касожского князя Редеди. К нему принадлежала и Евдокия Федоровна Лопухина - первая жена Петра Великого, мать царевича Алексея, отправленная впоследствии в монастырь. Лишь внук ее Петр II освободил ее из заточения. Все эти взлеты и падения отражались на судьбе других Лопухиных. Один из них был генеральным прокурором при Павле I, другой - первым правителем Орловского наместничества. Дед Алексея Александровича был крупным землевладельцем, отец, начав с мирового судьи, всю жизнь прослужил на судебных и прокурорских должностях, был прокурором окружного суда в Петербурге, а затем прокурором Петербургской судебной палаты. Именно ему было поручено обеспечить обвинение по делу Веры Засулич, которая в январе 1878 года стреляла в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова, приказавшего высечь политзаключенного Боголюбова за то, что он не снял перед Треповым шапку. Засулич присяжные оправдали. По мнению властей. Лопухин - старший не справился со своей задачей обвинителя и был отправлен в Варшаву председателем судебной палаты. Прослеживая родословную Лопухиных, А. Кондратенко находит поразительную схожесть их судеб, что дает возможность читателю понять ту важную роль, которую играл этот знатнейший род в истории России. Потомственный юрист Алексей Лопухин

был его достойным представителем. Конечно, наше отношение к царскому полицейскому Департаменту - однозначно отрицательное. Автор вносит в наши представления существенные коррективы, предлагая объективный взгляд на былое.

Кто он, этот Алексей Лопухин: чиновник, преданный НиколаюII, либеральный общественный деятель, предлагавший реформы, революционер? Об этом и размышляет историк.

Алексей Кондратенко не коллекционирует факты, он исследует их через призму истории, протягивая ниточку судьбы сквозь время. Фактический и документальный материал у него органично связан с его размышлениями, диалогами, при этом вымысел и реальность существуют в убедительном единстве.

С самого начала автор концентрирует наше внимание на финальном событии из жизни Алексея Лопухина, рисуя картину его ареста так, что ни на минуту не сомневаешься в ее подлинности.

<Сумрачное зимнее утро в Петербурге еще только-только готовилось превратиться в пасмурный день, но уже первые его проблески не предвещали этому дню 18 января 1909 года ничего доброго и благополучного. В потемках Таврической улицы группа жандармов, четко соблюдая субординацию, быстро входила в подъезд роскошного дома, где проживал их недавний высший начальник, статский советник Алексей Александрович Лопухин. Другие полицейские поднимались по лестнице с черного входа. Всего в операции участвовали до 40 человек.

Ранний звонок разбудил семью, прислуга не могла понять, что случилось. В квартиру бесцеремонно ввалились с мороза столичный прокурор и его <товарищ> (говоря современным языком - заместитель, помощник), пристав с помощником, околоточный надзиратель, городовые, дворники-понятые. Младшие чины с привычным подобострастием были готовы именовать 45-летнего Лопухина <вашим высокородием>, но чиновники повыше уже не соблюдали этикета и с брезгливостью оглядывали жилище <государственного изменника>. А сам он, одетый по-домашнему, давно, кажется, готовый к такой развязке запутанных обстоятельств, даже с интересом наблюдал за тем, как <работают> его коллеги, собирая компромат в таком объеме, чтобы хватило минимум на несколько лет каторги. Начался изнурительный семичасовой обыск, после которого бывший директор департамента полиции МВД Российской империи А.А.Лопухин был допрошен, арестован и доставлен в корпус № 1 печально известной тюрьмы <Кресты>.

Следствие по делу Лопухина продолжалось три месяца.

Было о чем задуматься, вспомнить, понять, что же произошло с ним и с его родиной, почему он, потомственный дворянин, блестящий юрист, чиновник с головокружительной карьерой, в итоге стал матушке-России изменником>.

От этой исходной точки и начинается неторопливый рассказ о детстве, юности, о его головокружительной карьере, о поступках, которыми можно гордиться, но вследствие которых он чудом не оказался на каторге.

Начало жизни Алексея Лопухина пришлось на довольно бурную пору в развитии города Орла. К примеру, в 1864-м здесь был открыт общественный банк. В последующие годы - открыты институт благородных девиц и реальное училище, начало работать губернское земское собрание, в город пришла железная дорога, были сооружены водопровод и <постоянные> мосты через Оку и Орлик, открылись еще несколько банков и одна из первых в России биржа, появились новые газеты, заявило о себе музыкальное общество, была введена нумерация домов и т.д. и т.п. 1860-е годы можно было назвать весною жизни в провинции, эпохой расцвета духовных сил и общественных идеалов, временем горячего стремления к свету.

Русских охватило лихорадочное движение вперед, молодежь мечтала о самообразовании и просвещении народа, хотела сделать счастливыми всех. Можно только представить насколько ярким, интересным и живым были детство и отрочество Алексея Лопухина, если каждый год он становился свидетелем и участником таких событий, которые прежде и не снились провинциальному Орлу. Эмоциональным потрясением для подростка Лопухина было массовое (в нем приняли участие 12 тысяч человек) народное гуляние в городском саду для сбора пожертвований в помощь раненым воинам - освободителям Болгарии. Балканская война всколыхнула все слои, ведь она превратила турецкую провинцию в свободное государство, вчерашних рабов сделала европейскими гражданами, одаренными всеми конституционными правами и гарантиями. Но могли ли русские братушки мечтать о такой же свободе у себя дома? Сразу после войны о необходимости конституции стали говорить всюду, к царю посыпались обращения даровать России, по примеру Болгарии, <истинное самоуправление, неприкосновенность прав личности, независимость суда, свободу печати>. Может, благодаря этим надеждам и был праздник в Орле таким искренним, незабываемым?

Началось всё с пушечных выстрелов в два часа дня, потом грянула медь военных оркестров, работали карусели, тир, кукольные театры, публику звали на спортивные соревнования, даже хор цыган участвовал в общем действе. В парке над Окой собирали деньги для воинов, работали благотворительные базары, прибыль которых предназначалась братьям-славянам. А вечером начались фейерверки и иллюминации. Впервые в Орле вспыхнула электрическая вольтова дуга, загорелись вензеля славянских князей Николая, Милана и российского императора. Звучали колокола, оркестры, церковный хор певчих...

Веселая компания однокашников подобралась у Лопухина в гимназии. Это были сын крупного железнодорожного подрядчика и будущий революционер Павел Штернберг, генеральские дети, дальние родственники Лопухиных Петр и Александр Столыпины (Александр позднее стал одним из видных членов партии <октябристов>, редактором газеты <Россия>, а Петр об Алексее спустя много лет вспоминал, что с ним <был дружен в юности>). Отец братьев - Аркадий Дмитриевич Столыпин - был всесторонне образованным человеком, одним из создателей губернской ученой архивной комиссии в Орле, автором книги <История России для народного и солдатского чтения>. Мать - Наталья Михайловна, урожденная Горчакова, славилась в Орле умом, ее салон считался одним из лучших в городе. Да и сын Петр выделялся среди гимназистов рассудительностью и характером.

По окончании в 1881 году Орловской гимназии Лопухин поступил на юридический факультет Московского университета, в 1886 году его зачислили на службу по ведомству министерства юстиции в Тульский окружной суд кандидатом на судебные должности. В быстрой карьере Лопухина, без сомнения, особую роль сыграли связи, тем более что женился он на княжне Е.Д.Урусовой. Уже в 1890 году Лопухина назначили товарищем прокурора Рязанского окружного суда, через три года - Московского суда. Еще через три года он уже не товарищ, а прокурор Тверского суда, спустя два года - прокурор Московского суда.

К концу XIX столетия Россия попала в железные тиски, созданные двумя диаметрально противоположными мифами. Один, господствующий, трактовал истерзанную серьезными проблемами страну как край всеобщего благоденствия и был нацелен на сохранение существующего строя. Другой, революционный, обещал благоденствие лишь в случае грандиозного переворота во всех сферах русской жизни. Надежда (нередко, подсознательная) на кардинальный перелом, взрыв, как на единственную силу, способную разрушить ненавистное бытие и открыть путь в светлое будущее, - подобная надежда согревала едва ли не всю интеллигенцию. В конечном счете царское правительство приняло ее за абсолютное зло, а та ответила полной взаимностью - стоит вспомнить хотя бы бешеную охоту народовольцев на царя-реформатора. И тогда господствующая власть обрушила репрессии на образованное общество.

Однако уже скоро стало ясно, что власть оказалась бессильна покончить с <посягательствами>, но увлечение борьбой делало само понятие <крамолы> чрезвычайно модным у властей предержащих. В этот разряд стали попадать не только преступные деяния, но и любое высказывание о недостатках в государственном устройстве, критика действий или бездействия чиновников, любые предложения об усовершенствованиях, - короче говоря, всякая общественная деятельность, а значит, необходимость борьбы государственной машины с <крамолой> не теряла остроты ни на минуту. У простых людей росло неуважение к таким <законам> и <законности>, а чиновники всё больше и больше видели в народе безгласную массу, которая не имела права судить о действиях начальства, не должна была вмешиваться в дела, даже если они касались насущных нужд. Так десятилетиями нарастал кризис между верхами и низами, борьба выплескивалась на улицы и площади, определяя содержание митинговых речей и газетной публицистики, ход забастовок и земских заседаний.

Новый век 36-летний Лопухин встречал в кресле крупного столичного чиновника - прокурора Петербургского окружного суда. Тогда же министр внутренних дел Д.С.Сипягин предложил ему должность вице-директора департамента полиции, но Лопухин отказался. Аристократы традиционно относились к этому департаменту с осторожностью и предубеждением, считали, что здесь должны служить люди незнатного происхождения. Да к тому же, наверное, сказывалась и чисто орловская манера, кстати, описанная Лесковым в его знаменитом <Грабеже>: в купеческом Орле дворы на ночь крепко запирали от воров, а днем не менее прочно - от визитов полиции.

В начале 1902 года Лопухина назначили прокурором Харьковской судебной палаты. Самым главным для него здесь стало дело о крестьянских волнениях в марте-апреле в Харьковской и Полтавской губерниях. Восстания, которые привели к разгрому множества помещичьих усадеб, были вызваны голодом после неурожая 1901 года. Однако мятежники выдвигали требования не только к конкретным землевладельцам, но уже и к правительству в целом. Массовыми карательными действиями власть задушила бунт - для этого в мятежные губернии были переброшены более десяти тысяч солдат. В крестьян стреляли, пороли их целыми селами, отдавали под суд, ссылали на каторгу. О восстаниях заговорила вся Россия. Как раз в это время террористами был убит министр внутренних дел Сипягин. Назначенный вместо него 56-й летний Вячеслав Константинович Плеве (бывший директор департамента полиции, сенатор, статс-секретарь Финляндии, заместитель министра внутренних дел и т.д.) первым делом был вынужден выехать в Харьков и Полтаву.

Лопухин встречал нового министра со смешанными чувствами. Поговаривали, что Плеве был фактическим диктатором России. Ведь именно он, будучи во главе полиции, быстро и энергично разгромил <Народную волю>, создал уникальную систему провокации, причем в масштабах и формах, никогда прежде не существовавших в России. А еще Плеве весьма результативно подавлял своеволие земств, боролся против независимости Финляндии. В Петербурге ворчали: поменяли дурака Сипягина на подлеца Плеве...

И все же Лопухин рискнул публично высказать свои взгляды. Он считал, что мятежи и погромы нельзя рассматривать как явления случайные, они виделись Лопухину <результатами общих условий русской жизни, невежества крестьянского населения, страшного его обнищания, безразличия властей к духовным и материальным его потребностями.В записке о развитии революционного движения в России Лопухин писал, что причинами волнений стали бездействие властей на протяжении пяти лет неурожаев и голода крестьян, произвол, обезземеливание, <правовая и духовная приниженность сельских обывателей>.

Лопухин докладывал Плеве о ходе беспорядков и производившемся следствии, причем, подчеркивая, что в крестьянском движении на Украине он видит <начало русской революции>. Лопухин, спустя полтора десятка лет, вспоминал о той встрече: <Выслушав меня, Плеве свое мнение об описанных мною событиях передал словами, высказанными им Государю при назначении министром внутренних дел: <если бы мне двадцать лет назад, когда я был директором департамента полиции, мне сказали, что в России возможна революция, я засмеялся бы; а теперь мы накануне революции>.

Парадоксально, но факт: у только что назначенного на министерский пост Плеве после 35 лет службы в министерстве юстиции и МВД вдруг появились некие либеральные мысли. Точнее, он вспомнил о своем давно забытом либерализме, который когда-то даже помогал ему в начале карьеры. Ведь именно при назначении на пост главы департамента полиции в 1881 году Плеве привлек сюда молодые юридические силы <для внедрения (?!) в нем начал законности>, поручив новичкам, между прочим, сочинение проекта конституции России. Хотя из этого ничего не вышло, разве для историков не оказалось загадкой то, что один из первых проектов фундаментального закона страны был составлен в недрах пресловутого департамента?

Вот и теперь, за два десятка лет добравшись до высшего поста, Плеве снова подумывал о конституции, о свертывании системы провокаций, как главного метода работы политической полиции. Новому министру были нужны новые люди, которые помогли бы осуществить кое-какие идеи. Почему бы не Лопухин: по взглядам и по складу ума - либерал, по происхождению, по внешности, по привычкам - аристократ. Как нельзя кстати, оказалось, что опыт прокурорской службы и самого Лопухина привел к мысли о необходимости реформы полиции и искоренения провокации. Программу реформы Лопухин предложил Плеве, который сразу пригласил его на пост директора департамента полиции. Но Лопухин дерзко заявил министру, что считает себя непригодным для руководства политическим сыском. К тому времени он уже был известен как блистательный юрист, прогрессист и либеральный законник. Но ведь и Плеве на словах уже отвергал внедрение провокаторов в революционную среду и считал, что государству от них больше вреда, чем пользы. Министр успокоил Лопухина:

<Вы нужны не для сыска (им должно заведовать другое лицо в департаменте), а для участия в общей реформе полиции и в руководстве деятельностью местных властей по охране порядка, когда будут отменены временные правила 1881 года>.

В итоге Лопухин принял предложение Плеве. Назначение состоялось в мае 1902 года.

Департамент полиции был преемником (с августа 1880 года) печально известного Третьего отделения, подчинявшегося непосредственно императору. Здесь сосредотачивалось руководство политической полицией, призванной служить главным стражем государственной безопасности России. На департамент была возложена ответственность за охрану границ, выдачу паспортов, надзор за проживающими в России иностранцами и евреями, а также за кабаками, противопожарными инструментами и взрывчатыми веществами. Департамент имел широкие полномочия <по утверждению уставов разных обществ и клубов и разрешению публичных лекций, чтений, выставок и съездов>. Под началом департамента были жандармские дивизии со штабами в Петербурге, Москве и Варшаве, несколько заграничных отделений (самое крупное - в Париже, при русском посольстве). Сам департамент делился на несколько отделов. Святая святых, -штабные комнаты <Особого отделения> на четвертом этаже, куда можно было попасть на бесшумном лифте и где в обстановке полной секретности велась разработка тайных операций...

На втором этаже в просторном зале помещалась <Книга живота> - огромная (до полутора миллионов досье) картотека лиц, почему-либо попавших в поле зрения полиции. Здесь каждодневно кипела работа: поступали новые сведения, выдавались справки. Глаз интеллектуала не могла не порадовать обширная библиотека, где хранили книги, совершенно недоступные простым смертным, - это были запрещенные и конфискованные издания, которые накапливались здесь десятилетиями.

Лопухин, едва войдя в курс дел, выработал подробный план <для упорядочения полиции> и представил его министру. Но Плеве постоянно откладывал <созидательную работу>, ссылаясь на текущие заботы....

Еще работая в Москве, Лопухин познакомился со своим ровесником начальником охранного отделения Сергеем Васильевичем Зубатовым, и между ними установились товарищеские отношения. В 1902 году Зубатов был назначен начальником особого отдела департамента полиции. Его идеей-фикс был так называемый <полицейский социализм>: создавались легальные рабочие организации в Москве, Петербурге, Киеве, Минске под контролем полиции. Это замысловатое течение попортило немало крови <истинным революционерам>...

Много пришлось заниматься Лопухину и вопросами развития агентурной сети. К примеру, заведующий заграничной агентурой П.И.Рачковский в записке <Об условиях деятельности русской политической полиции> отводил секретной агентуре <первенствующее место>, считая, что при правильной постановке она будет не только сообщать то, что происходит в революционных организациях, но и <влиять на них в желательном смысле>. Он доказывал, что <во всех смыслах> это настолько важное и нужное дело, что надо немедленно приступить к <правильной организации внутренней агентуры, чтобы этим способом учредить рациональный и вполне достигающий своей цели надзор за всеми оппозиционными элементами в столицах и во всех выдающихся культурных центрах империи>. <Таким образом, -подытоживал он, - департамент полиции будет получать точные и всесторонние сведения о положении революционного движения из всех пунктов, и розыскная деятельность не будет основана только на удаче, как до сих пор, но приобретет строгую систему...>.

В августе 1902 года Лопухин разослал циркулярное предписание начальникам губернских жандармских управлений, которым они извещались о создании в крупнейших городах России (Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе, Харькове) особых розыскных пунктов. Лопухин мотивировал их создание тем, что за последние годы шло <развитие кружков, занимающихся пропагандой социал-демократических идей в рабочей среде, брожение среди учащейся молодежи и... наконец, возникновение революционных организаций, задавшихся целью перенести преступную пропаганду в среду сельского населения для подстрекательства крестьян и устройства аграрных беспорядков>.

В то время министерство финансов внесло в Госсовет законопроект о страховании рабочих. Приглашенный на заседание Лопухин, обрисовывая политическую обстановку, буквально шокировал присутствовавших, потому что не переставал повторять слово <революция>. Однако на поддержку Плеве рассчитывать уже не приходилось. Столкнувшись с недоверием и подозрением, министр под влиянием надвинувшегося революционного террора, повернул политику на путь репрессий. Влияние Лопухина, по отзывам современников, <не раз смягчало и вводило в законные рамки железную волю и диктаторские замашки министра, который, считая директора департамента либералом, все же продолжал его уважать и нередко ему уступал>.

В 1904 году под руководством Лопухина было разработано <Временное положение об охранных отделениях>, в котором подчеркивалось: <Главнейшей обязанностью начальников отделений, в целях наилучшего обеспечения их служебной осведомленности, является приобретение секретных агентов и руководство таковыми, причем особое внимание должно быть обращено на то, чтобы они ни в коем случае не устраивали сами государственных преступлений>. Так аристократ Лопухин пытался изменить суть политической полиции России. Тяжело плыть против течения...

<Нельзя быть шпионом, торгашом чужого разврата и честным человеком, но можно быть жандармским офицером - не утратив всего человеческого достоинства>, - писал А.И.Герцен, прекрасно знавший все пружины русской государственной машины и общественного устройства.

После убийства Плеве террористом Евгением Созоновым в июле 1904 года (это была пятая попытка ликвидировать главу МВД) Лопухин как руководитель департамента полиции присутствовал при официальном осмотре оставшихся в кабинете министра бумаг. Среди прочего была обнаружена кипа перехваченных на почте писем - министры внутренних дел ни до, ни после Плеве не брезговали чтением чужих посланий, просматривалась даже почта членов правительства и великих князей. Лопухин увидел здесь и свои (как же бдителен был, оказывается, министр, два года назад пригласивший к себе на верную службу!). В пачке лежали копии писем Лопухина двоюродному брату и другу, профессору Московского университета князю С.Н.Трубецкому. Кроме копий, в министерском сейфе хранилось и два письма Лопухина в подлинниках, не доставленные адресату. Их задержали, так как, по мнению цензоров, автор <доказывал близость революции и неизбежность свержения самодержавия>.

Да, Лопухин критиковал политику Плеве, но свои взгляды никогда не скрывал от министра. <С ним можно было работать. С умными людьми хорошо иметь дело и тогда, когда расходишься с ними во взглядах>, - говорил себе Лопухин, искренне сожалея о смерти своего шефа. Покойного Плеве на министерском посту сменил князь П.Д.Святополк-Мирский. Наступила, как говорили тогда, <правительственная весна>. Лопухин сразу посоветовал новому главе МВД подать царю докладную записку о реальном положении в стране. Но Святополк-Мирский отказался. Тогда Лопухин взялся за дело сам, решив, что скажет царю правду о революционной опасности, может быть, даже грубую, чтобы Николай II одумался, чтобы у него не было ссылок на то, будто он был обманут и от него всё скрывали.

Лопухин писал о том, что смертные казни вели лишь к росту терроризма, зачисление активных интеллигентов в разряд неблагонадежных и лишение их возможности заработать кусок хлеба в земствах только увеличивало число недовольных властью. Осудил Лопухин и практику произвольных обысков, арестов без достаточных оснований, ссылок: <Озлобляя население, административная ссылка разбрасывала революционное движение по лицу земли русской, и в настоящее время уже известны случаи имевшей успех противоправительственной пропаганды в Якутской области и в Киргизской степи>.

Итак, 6 декабря 1904 года Лопухин передал министру аналитическую записку, где подчеркивал, что революционная ситуация в стране является логическим следствием произвола и бездействия власти по отношению к жизненным интересам народа. Признавая, что борьба с крамолой одними полицейскими методами бессильна, Лопухин предлагал как можно скорее противопоставить революции законодательные реформы.

Уже спустя два дня Святополк-Мирский передал крамольную записку Лопухина Николаю II. Царь никак не отреагировал, и Лопухин позднее вспоминал о тех днях: <Единственным последствием моей записки было то, что при дворе и в кругах петербургской бюрократии я был произведен в революционеры, во всяком случае, в человека в смысле карьеры отпетого>. Великосветские дамы и вовсе называли его <красным>.

Еще спустя четыре дня был издан указ <О мерах к усовершенствованию государственного порядка>. Согласно указу и по поручению председателя Комитета министров С.Ю.Витте Лопухин 28 декабря 1904 года составил еще одну записку - на этот раз о практическом значении действовавшего с 1881 года Положения об охране, которое подверг резкой критике, подчеркнув, что оно не дало никаких результатов.

Лопухинские тезисы взорвали петербургскую аристократию. В январе 1905 года на заседании Комитета министров Витте восклицал, потрясая его запиской, что близость революции неудивительна, когда во главе департамента полиции стоит деятель, позволяющий себе такую критику законов....

Дни Лопухина в кресле директора департамента были сочтены. После событий 9 января 1905 года боевая организация эсеров вынесла смертный приговор великому князю Сергею Александровичу, недавнему генерал-губернатору Москвы, в те дни назначенному командующим Московским военным округом. В Москве этого упрямого, дерзкого, подчас невежественного царедворца за глаза называли <князем Ходынским> - именно он возглавлял коронационную комиссию Николая II ив мае 1895 года занимался организацией грандиозной церемонии, которая завершилась дикой давкой - по официальным сведениям погибло 1389 человек... Боевики спешно готовили покушение. Через осведомителей об этом стало известно охранному отделению, и Д.Ф.Трепов, крупный полицейский чиновник, близкий друг Сергея Александровича, настоятельно попросил Лопухина ассигновать дополнительно 30 тысяч рублей для организации усиленной охраны великого князя.

Лопухин отказал - и это была роковая ошибка. Последующие трагические события показали, что Лопухин противопоставил себя Трепову, кто-то из них теперь непременно должен был уйти. Дмитрий Федорович Трепов в течение десяти лет служил московским обер-полицмейстером, а в январе 1905 года был назначен петербургским генерал-губернатором и заместителем министра внутренних дел, курировавшим полицию. <Вахмистр по воспитанию и погромщик по убеждению> (слова Витте), диктатор столицы, вождь дворцовой камарильи, Трепов в глазах

Николая II оставался <единственным из слуг, на кого можно положиться>. Позиция нового куратора департамента полиции была близка к той, которую много позднее высказал Столыпин в письме к Николаю II: <К горю и стыду нашему только казнь немногих может предотвратить реки крови>. Именно Трепов 14 октября 1905 года, в разгар общероссийской политической стачки отдаст приказ войскам: <Холостых залпов не давать, патронов не жалеть>...

Действительно, странной была формулировка отказа Трепову в дополнительном финансировании охраны московского наместника: по убеждению Лопухина, террористы <не посмеют напасть на члена императорской фамилии>. Как будто император Александр II, погибший в 1881 году от бомбы, был частным лицом...

4 марта за неприятие должных мер по охране Сергея Александровича Лопухин был снят с должности директора департамента полиции и назначен эстляндским губернатором, что в иерархии тех лет считалось понижением. Конечно, смещение Лопухина не обошлось без Трепова, имевшего огромное влияние на царя.

Всего полгода довелось прожить нашему герою в древнем Ревеле (Таллине). Это были беспокойные дни первой русской революции. Совершенно новый человек в Прибалтике, он удивил местных жителей своим либерализмом, разрешая даже в дни всероссийской политической стачки сходки и собрания. В октябре 1905 года представители ревельской еврейской общины пришли к Лопухину и заявили о готовящемся погроме, причем подтвердили сказанное документами. Тогда губернатор собрал руководство ревельской полиции и объявил, что околоточный, помощник пристава и пристав, на участке которых возникнет погром, будут вместе с полицмейстером уволены. В итоге до погрома евреев дело не дошло. Зато злоумышленники толпой пошли громить винные лавки, причем полиция оказалась <бессильна> остановить бесчинства.

Лопухин через городскую думу обратился к рабочим с предложением организовать охрану Ревеля вооруженным отрядам, состоящим как из населения, так и из полиции. Рабочие согласились, и почти сразу же отряды <милиции> восстановили в городе порядок. По указанию Лопухина (он превысил свои полномочия) из тюрьмы были выпущены рабочие, которые пытались сформировать отряды при его предшественнике.

Трепов, узнав о происходящем в Ревеле, потребовал отменить эти решения, а начальник местного гарнизона генерал Воронов отказался выдать 500 ружей с патронами на вооружение милиции. В Петербург ушла телеграмма начальника губернского жандармского управления и прокурора окружного суда. В Ревель были срочно присланы войска. Без ведома Лопухина начальник гарнизона отправил на улицы патрули. Начавшиеся стычки военных и гражданских дозоров возмутили рабочих, они организовали митинг, который войска... расстреляли: более ста убитых и раненых. Это была одна из самых драматичных страниц в жизни Лопухина: с середины октября на протяжении месяца он практически ежедневно слал телеграммы силовым ведомствам с призывами не допустить кровопролития, требуя восстановить порядок и прекратить беспорядки, особенно в сельской местности. Угрожал применить пулеметы... Лопухин на глазах лишался поддержки как местной элиты, так и революционно настроенных слоев. Опасаясь покушения, он был вынужден тайно и бесславно покинуть Ревель. В ночь с 13 на 14 ноября 1905 года лодка доставила эстляндского губернатора на борт военного корабля, стоявшего на рейде. Вскоре Лопухин был в Гельсингфорсе...

П.Н.Дурново, занявший пост министра внутренних дел после Булыгина, объявил Лопухину об увольнении от должности губернатора и причислении к МВД за то, что он <сдал власть революционерам>. При этом в приказе значилось, что Лопухин уволен <по прошению>, и Дурново предложил ему подать прошение об отставке задним числом. Лопухин дерзко заявил в ответ, что <такой шаг знаменовал бы сознание вины, трусость или угодничество>, и потребовал расследования. Была создана комиссия, пришедшая к будто бы компрометирующим Лопухина выводам (впрочем, с этими выводами его никто не знакомил, что было фактическим признанием правоты отставного губернатора). Ему предлагали просить пенсию по болезни, но Лопухин гордо отказался, заявив, что вполне здоров, а выслуги для получения пенсии еще не имеет.

Уже совсем скоро Лопухин бросил новый вызов власти. В последние месяцы своей службы он раскрыл существование в департаменте полиции тайной типографии, печатавшей антиеврейские прокламации, которые призывали к погромам (впрочем, во многих губерниях именно чины жандармерии и полиции были вдохновителями, авторами и распространителями прокламаций). Во время крестьянских мятежей, демонстраций рабочих в толпе часто оказывалось два-три эсеровских боевика, начинали пальбу из пистолетов по полиции или казакам. Гремели ответные выстрелы, падали жертвы... Зато ответные крутые меры всегда были любимы чиновниками, приветствовавшими рвение полицейских или военных. А назавтра эсерам оставалось только подсчитать количество жертв и наметить новую кандидатуру из враждебного класса, ответственную за бойню. Начиналась очередная охота за очередным губернатором... Россия погружалась в кровавый хаос.

Лопухин был уверен в том, что погромы устраивает полиция вместе с черносотенными организациями. Как частное лицо он пришел на прием к премьер-министру С.Ю.Витте и сообщил, что в МВД под руководством Трепова создана и действует секретная группа, печатающая прокламации. Непосредственным исполнителем являлся капитан жандармского корпуса М.С.Комиссаров (когда к нему случайно обратились с вопросом о том, как идут <дела>, капитан простодушно ответил: <Погром устроить можно какой угодно, хотите на десять человек, а хотите на десять тысяч>).

Лопухин просил Витте закрыть <подпольную> типографию. Тогда Витте потребовал доказательств, и мятежный чиновник принес ему образцы прокламаций. Но Витте, как сам он признавался, не дал делу хода, считая некорректным разглашение служебной тайны. Максимум, что мог Витте, - вызвал Комиссарова, потребовал объяснений. Капитан сразу взял всю вину на себя, клятвенно заверил, что лично уничтожит печатную продукцию. Когда Витте доложил об этой истории царю, тот упорно молчал... Витте не выдержал затянувшейся паузы и попросил царя не наказывать Комиссарова. Николай охотно кивнул, приговаривая, что он и не собирался делать этого, тем более что капитан имел особые заслуги - добывал секретные военные документы во время русско-японской войны. Как нередко бывает на Руси, громкое дело спустили на тормозах...

После выхода в отставку Лопухин пытался поступить в присяжные поверенные, но из-за предыдущей службы в полиции его не приняли, и он занялся частной юридической практикой: стал посредником в предпринимательских сделках, в создании новых акционерных обществ.

В апреле 1906 года на пост министра внутренних дел назначили Столыпина. Лопухин при случае и его посвятил в детали погромной деятельности тайной типографии и самого департамента полиции, к чему министр, как показалось бывшему директору, отнесся <с искренним негодованием, высказав полную решимость покончить> с произволом. Попутно Лопухин рассказал о типографии брату жены Сергею Дмитриевичу Урусову - бывшему бессарабскому и тверскому губернатору, бывшему заместителю министра внутренних дел, а в то время депутату Государственной думы от Калужской губернии. Об издании провокационных прокламаций прогрессист и либерал Урусов сообщил на заседании Государственной думы, представив переданные ему Лопухиным документы. Дума срочно обратилась за разъяснениями к министру внутренних дел. Однако Столыпин, отвечая на запрос в июне 1906 года, попросту свел дело к <неправильным> поступкам отдельных лиц, действовавших как будто бы по собственной инициативе, и отрицал наличие в департаменте <преступной типографии>.

О лживом ответе министра думцам Лопухин узнал из газет, будучи заграницей. Сразу написал письмо Столыпину, еще раз повторив сказанное в беседе. Однако, вернувшись в Петербург, Лопухин при новой встрече понял, что Столыпин <сознательно искажал истину в своих заявлениях перед Думой>. После этого их отношения, как было принято говорить в ту пору, порвались. Осенью 1906 года состоялась последняя встреча Лопухина со Столыпиным, на которой они говорили об августовском погроме в Седлеце (польский город. -А.К.). Столыпин <с величайшим раздражением> назвал Лопухина <революционером> и они, по воспоминаниям Лопухина, <разошлись окончательно>. Более того, Столыпин вскоре поставил вопрос о предании Лопухина суду, но тогдашняя юстиция не нашла состава преступления в действиях опального экс-директора полиции.

В 1907 году Лопухин издал книгу <Из итогов служебного опыта. Настоящее и будущее русской полиции>. Скорее всего, на литературную стезю его подвиг пример брата жены С.Д.Урусова, который в том же году выпустил в свет книгу <Записки губернатора>, где был описан кишиневский период жизни. Разоткровенничавшемуся Урусову не повезло - вскоре после выхода книги и роспуска Госдумы он был арестован и заключен в Таганскую тюрьму в Москве.

Но, похоже, никакие угрозы не пугали Лопухина, который во всех подробностях показал читателям роль политической полиции в жизни страны. Основной функцией полиции, подчеркивал экс-директор, является охрана государственной власти от народа. Лопухин резко отрицательно оценивал профессиональные качества личного состава корпуса жандармов, подчеркивал вседозволенность, безграничность власти и безнаказанность полиции при постоянных нарушениях ею закона.

В качестве практических шагов на пути реформ Лопухин предлагал ликвидацию(!) политической полиции, он считал, что полиция должна заниматься охраной порядка, частной и общественной безопасности, находиться в ведении местного самоуправления. Он призывал к "упразднению бюрократического принципа", в чем видел "положительное начало демократическое". Развивая этот тезис, Лопухин считал, что господство демократического принципа может быть обеспечено только путем самоуправления, участия всего народа в законодательной

деятельности, в распоряжении народными деньгами и контроле над исполнительной властью. От этих рассуждений рукой было подать до социалистической идеи...

Крамольная книга оказалась лишь <предисловием> к грандиозному делу провокатора Азефа, в разоблачении которого Лопухин сыграл решающую роль.

Руководитель боевой организации эсеров с 1903 года Евно Фишелевич Азеф состоял в партии с момента ее основания, с 1893 года являлся агентом царской охранки. Как глава террористического клана, Азеф участвовал практически во всех кровавых акциях: в убийстве министра внутренних дел Плеве, в убийстве великого князя Сергея Александровича, в покушении на петербургского генерал-губернатора Трепова, в покушении на киевского генерал-губернатора Клейгельса, в покушении на нижегородского генерал-губернатора барона Унтербергера, в покушении на московского генерал-губернатора Дубасова, в покушении на офицеров Семеновского полка генерала Мина и полковника Римана, в покушении на заведующего политическим розыском Рачковского (кстати, своего покровителя!), в убийстве Георгия Гапона, в покушении на командующего Черноморским флотом Чухнина, в покушении на премьер-министра Столыпина и в трех покушениях на царя. Кроме того, он заранее знал об убийстве саратовского генерал-губернатора Сахарова, об убийстве главного военного прокурора Павлова, о покушении на великого князя Николая Николаевича, о покушении на московского генерал-губернатора Гершельмана.

Зная <боевую> биографию Азефа, центральный комитет эсеровской партии не обращал внимания на слухи о провокаторской роли главного террориста. Считалось, что полиции выгодно бросить тень на одного из вождей революции и тем самым обезвредить его. Еще в канун русско-японской войны в Париже состоялась встреча лидеров либеральной фронды с вождями террористического подполья. На этом совещании <братья> вынесли резолюцию об <уничтожении самодержавия> Круг замкнулся. Русское либеральное масонство протянуло братскую руку политическому терроризму, чтобы общими усилиями нанести удар по алтарю и трону. Быть может, в тот момент Азеф, слишком много знавший, оказался лишней фигурой в игре? Сигналы, разоблачающие его, снова поступали эсерам - не только из Петербурга, но и из Саратова, Варшавы.

За распутывание таинственного клубка взялся <дедушка террора> эсер Владимир Бурцев, получивший позднее прозвище <охотник за провокаторами>. В 1900 году Бурцев организовал за границей журнал об истории революционного движения в России под названием <Былое>. В 1906 году редакция переехала в Петербург. Сюда порой стал захаживать оставшийся не у дел Лопухин. Авторитет экс-директора департамента полиции в редакции журнала был достаточно высок: именно Лопухин разрешил в свое время историкам познакомиться с <пушкинским делом>, хранившемся в архиве Третьего отделения. Бурцев, профессионально занимавшийся расследованиями, <в шутку> не раз заводил с Лопухиным разговор на тему провокаторов и провокаций. Экс-директор ее не поддерживал, но однажды на прямо поставленный вопрос пообещал подробно и откровенно поговорить, когда они оба окажутся заграницей.

Лето 1908 года Лопухин с семьей провел в Нейенаре - курортном городке вблизи Кельна. Поездка в Европу была вызвана болезнью жены, Лопухины планировали поехать еще и в Италию. Отдых был омрачен и душевной усталостью и тем, что брат жены 46-летний Сергей Урусов с апреля находился в заключении в Таганской тюрьме. Лопухин, как и обещал, дал знать о себе Бурцеву, но письмо пришло к <охотнику за провокаторами> с огромным опозданием из-за того, что Бурцев в то время жил в Париже на новой улице, где почтовое обслуживание еще не было налажено. Совершенно случайно Бурцев узнал, что Лопухин в Германии и через два дня едет в Берлин. Не теряя ни минуты, Бурцев отправился в Кельн, предполагая встретить старого знакомца прямо на станции или даже в поезде. 5 сентября 1908 года, в час дня Лопухин вышел из поезда на перрон Кельнского вокзала и быстро сел в берлинский экспресс. Бурцев вскочил в вагон и вошел в купе Лопухина. Их разговор продолжался шесть часов. Точнее, Бурцев почти беспрерывно нервически рассказывал Лопухину об Азефе. Лопухин упорно молчал. В купе были другие пассажиры, они часто сменялись, с удивлением и усталостью смотрели на эту странную парочку, не понимая русской речи.

Первые четыре часа Бурцев вообще не называл имени гроссмейстера провокации. Он просто детально, в мельчайших подробностях обрисовывал всю механику совершения чудовищных преступлений: явки, оружие, информирование, методы ухода от преследований. Под стук колес Лопухин сначала узнал о том, кто был организатором убийства Плеве. Потом речь шла о том, кто направлял руку убийцы великого князя Сергея Александровича... Более того, по словам Бурцева, эта же банда готовила покушение на самого императора.

Лопухин узнал об Азефе вскоре после своего назначения на пост директора департамента полиции. Бурцев, наконец, прямо спросил Лопухина, действительно ли Азеф состоял на службе в полиции и имел ли Лопухин с ним дела в бытность свою директором департамента? После долгого колебания и настойчивых просьб Бурцева, Лопухин на оба вопроса ответил утвердительно. Он сообщил, что несколько раз встречался с Азефом по служебным делам. Писатель Марк Алданов, которому о той поездке рассказывали и Лопухин, и Бурцев, считал, что решающее значение для Лопухина имели слова Бурцева о цареубийстве, которое готовил Азеф.

Бурцев был как будто поражен громом. Он пожал руку Лопухину и исчез из вагона...

Алексей Лопухин, как человек честный, не мог не сообщить об этом и Петру Столыпину и лидерам эсеров.Он говорил об Азефе: <Вся жизнь этого человека - сплошные ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, а нас - революционерам. Пора положить конец этой преступной двойной игре>.Лопухин считал деятельность Азефа, который вызывал отвращение, безнравственной и хотел предотвратить новые террористические акты. В искренности Лопухина лондонским эсерам не приходилось сомневаться: он говорил уверенно и спокойно, действовал более чем бескорыстно, зная, что правительство будет преследовать его. Рассказ Лопухина и ложь Азефа о его прерывании в Мюнхене окончательно убедили Аргунова, Чернова и Савинкова в виновности Азефа. ЦК решил допросить Азефа о дне 11 ноября. Допрос вел Чернов, стараясь не показать ему своих подозрений. Партийный суд, членами которого были избраны П.А.Кропоткин, В.Н. Фигнер и ГА. Лопатин, приговорил Азефа к смерти. Однако тот ускользнул от расплаты и с фальшивым паспортом скрывался десять лет (умер в 1918 году).

После провала именитого террориста в Государственной думе <состоялся запрос> Столыпину по делу Азефа: убийство агентами департамента полиции людей такого масштаба, как министр внутренних дел Плеве и великий князь Сергей Александрович, - дело неслыханное! В прессе зазвучали вопросы, кого же Азеф предавал чаще: охранку эсеровской партии или террористов - охранке? Лопухин был убежден, что гораздо больше урона Азеф нанес полиции. Столыпин, напротив, категорически отстаивал версию о выдающихся заслугах Азефа.

Конечно, Лопухин вряд ли мог предполагать, что он будет привлечен к суду как государственный преступник по инициативе Столыпина - товарища по Орловской гимназии и даже дальнего родственника. На письменном докладе об аресте Лопухина, поданном Столыпиным царю, самодержец начертал: <Надеюсь, будет каторга>.

Приговор на основании статьи 102 Уголовного уложения был вынесен в мае 1909 года: пять лет каторги, с лишением всех прав и состояния. Однако общее собрание кассационных департаментов Сената смягчило кару - каторга была заменена ссылкой в Сибирь.

Для кого-то из читателей сегодня, может быть, непонятно, почему разоблачение провокатора Азефа нанесло такой тяжелый удар по государственной машине России. Тогда, почти век назад, многие поняли, что монархическая государственность обречена, что конфликт с интеллигенцией, которая по мере ослабление официальной религиозности народа играла все более важную роль в поддержке (или, напротив, подрыве) власти, стал быстро углубляться. Власть попала в порочный круг, из которого не было видно выхода, - сам ее организм стал взращивать провокацию и требовать, как наркотик, все больших и больших доз. Новые провокации только запутывали дело, и в высших кругах раздавались требования о предании военному суду то одного, то другого руководителя политической полиции, которых приходилось защищать лично Столыпину. Один из историков - исследователей того периода - Б.И.Николаевский писал: <Уже сама возможность разговоров на эту тему достаточно ясно говорит о том, какая обстановка создалась после дела Азефа на верхах политической полиции. Полное разложение, полное недоверие ко всем на этих верхах - с одной стороны; глубочайшая дискредитация во всем мире - с другой, - такова была месть Азефа-провокатора той системе, которая создала возможность его появления на свет Божий>.

Алексей Лопухин отправился в ссылку, Петр Столыпин летом 1909 года в последний раз побывал в Орле - его приезд был встречен с помпой. Вспоминал ли Столыпин о гимназических годах, о своем однокашнике, с которым в один день получил аттестат зрелости?

Лопухин отбывал ссылку сначала в Минусинске, а с 1911 года - в Красноярске. Именно здесь он узнал об убийстве Столыпина в Киеве. По иронии судьбы убийца был агентом охранки, и после рокового выстрела киевские полицейские яростно дрались друг с другом, пытаясь вырвать у террориста... именной пригласительный билет (?!) в театр. Если для одних это была улика, нити которой указывали на организатора, то для других - неопровержимое признание их личной роли в подготовке покушения: провокация как защитник государства неминуемо становилась и его палачом.

В декабре 1912 года, благодаря заступничеству брата-полковника, Лопухин получил высочайшее помилование с восстановлением в правах. Вернувшись в Центральную Россию, Лопухин стал виднейшим юристом в области банковского дела, служил в Москве вице-директором Сибирского торгового банка. После революции 1917 года пять лет жил в Москве, а потом с разрешения нового правительства уехал во Францию. Одна эмигрантская газета позже отмечала: <При захвате большевиками в Петрограде банков значительная доля забот и переговоров с новыми господами выпала на долю Лопухина, обнаружившего при этом обычную смелость и присутствие духа>. Умер Алексей Александрович 1 марта 1928 года от сердечного приступа. Как подытожил хорошо знавший его писатель Марк Алданов, <бывший директор департамента полиции был русский интеллигент, с большим, чем обычно, жизненным опытом, с меньшим, чем обычно, запасом веры, с умом проницательным, разочарованным и холодным, с навсегда надломленной душою>.

Конечно, Лопухин никогда не был революционером, тем более <красным>. П.Д.Святополк-Мирский говорил, что политические взгляды Лопухина <хотя и прогрессивные, но вполне умеренные>. М.С.Комиссаров, именно тот самый, который печатал погромные прокламации в департаменте полиции, называл Лопухина, разоблачившего его, <честнейшим человеком>. Сам факт обнародования правды об Азефе нанес сокрушительный удар по эсеровскому терроризму, породив в партийной среде всеобщее недоверие друг к другу. Вожди партии смогли осмыслить масштаб этой катастрофы спустя много лет - только через четверть века, когда в России сложилась уже совсем другая система власти, когда сами вчерашние революционеры стали палачами и в сравнении с 1937 годом померкли в жестокости все предыдущие. А значит, в пропасть, образованную непримиримыми станами нашего общества (консерваторами и революционерами), неизбежно должны были попасть те, кто пытался рассуждать взвешенно и прагматично, исходя из реалий русской жизни.

Орловский журналист Алексей Кондратенко поведал нам историю жизни выдающегося орловца, исполненную драматизма, о которой мы знали мало.

<... Хорошо ранним зимним вечером пройти в центре Орла к трамвайной остановке под окнами здания бывшей гимназии, где теперь, после недавней реставрации, разместился юридический факультет государственного университета. То же крыльцо, которое десятилетиями встречало гимназистов, тот же строгий и торжественный фасад. Разве что добавились ныне шесть небольших бюстов в честь самых именитых выпускников, один из них - бюст премьер-министра России П.А.Столыпина. А имя А.А.Лопухина, вместе с двумя-тремя десятками других, вписано золотом на парадной мраморной доске внутри здания - точно так, как это было в старом департаменте полиции. Отбушевали трагедии, жизнь двинулась дальше, дальше, примиряя всех и вся...>. Так заканчивает очерк об Алексее Александровиче Лопухине историк, оставляя нас в раздумье. На смену одной трагедии спешит другая: народ и власть - вечное противостояние.


Людмила Васильева
18 октября 2004 года


 


На главную страницу


© 2002−2018 Сетевое издание "Орловское информбюро" зарегистрировано в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор). Свидетельство о регистрации средства массовой информации ЭЛ №ФС77-70203 от 21 июня 2017 года. Учредитель - федеральное государственное унитарное предприятие "Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания". Главный редактор - Никитин Андрей Анатольевич. Шеф-редактор Интернет-группы - Озеров Аркадий Аркадьевич. Электронная почта: info@ogtrk.ru. Телефон редакции: +7 (4862) 76-14-06. При полном или частичном использовании материалов гипер-ссылка на Орловское информбюро обязательна. Редакция не несет ответственности за достоверность информации, опубликованной в рекламных объявлениях. Редакция не предоставляет справочной информации. Дизайн сайта разработан Орловским информбюро. Для детей старше 16 лет.

Адрес: 302028, г. Орел, ул. 7 Ноября, д. 43. Телефон / Факс: 8 (4862) 43-46-71. Техническая поддержка. RSS-лента новостей  Поиск по сайту   Информация о сайте   Карта сайта